drabkin (bonbonvivant) wrote,
drabkin
bonbonvivant

Categories:

Моя бабушка - террористка

Драбкина Федосия Ильинична, Драбкин Артем, Драбкин Владимир, революция

Драбкина (Капелевич) Феодосия (Фейга) Ильинична (партийные псевдонимы Наташа, Марианна) (5.1.1883, Ростов-на-Дону, ‒ 10.1.1957, Москва), деятель революционного движения в России. Член Коммунистической партии с 1902. С 1900 начала вести социал-демократическую пропаганду. В 1905 член боевой технической группы при Петербургском комитете большевиков; в дни Декабрьского вооружённого восстания 1905 доставляла боеприпасы в Москву. В 1906 секретарь Нарвской районной организации в Петербурге. В 1907 член финансовой комиссии Бакинского комитета РСДРП. В 1908 в эмиграции во Франции, затем на партийной работе в Петербурге. Была членом редколлегии журнала «Работница». В начале 1917 в Петрограде работала в секретариате ЦК РСДРП(б), была секретарём на Седьмой (Апрельской) Всероссийской конференции РСДРП(б) и на 6-м съезде РСДРП(б). В октябрьские дни 1917 один из секретарей Петроградского ВРК. В 1918‒19 заведующая иногородним отделом ВСНХ. В 1919‒24 работала в Коммунистическом университете им. Я. М. Свердлова, в Коммунистическом университете трудящихся Востока и Коммунистическом университете в Тбилиси. С 1924 инспектор РКИ, затем заведующая издательством и секретариатом Истпарта при ЦК ВКП(б), заведующая Архивом Октябрьской социалистической революции (ныне ЦГАОР СССР), ответственный редактор Партиздата и др. С 1938 ‒ персональный пенсионер.

Подкатом статья из книги "Женщины русской революции" с небольшими моими комментариями.

 



 

— Как ты думаешь, Володя, что можно "сказать о нашей маме? Какая у нее была отличительная черта? (типа говорит Елизавета Яковлевна Драбкина, дочь Гусева Сергея Ивановича)
— По-моему, принципиальность,— сказал брат не раздумывая.— Мама никогда не поступалась своими принципами (типа говорит мой отец Драбкин Владимир Владимирович внебрачный сын Милютина Владимира Павловича).
— Ты считаешь это главным в ее характере?
Брат посмотрел на свою старшую сестру недоуменно.
— Когда я вспоминаю о маме,— сказала она грустно,— мне рисуется улица под мокрым снегом, я шагаю за мамой по лу¬жам и вытираю слезы. Мне холодно, я хочу есть, а мама идет и идет без конца и тащит меня за руку. Мы заходим в какие-то дома, поднимаемся по лестницам. Когда перед нами наконец открывается дверь, мама вытирает мне нос своим надушенным кружевным платком и говорит: «Молчи! Так надо». Меня уг¬нетает это «так надо». Все мое детство прошло под знаком «так надо» и еще «нельзя». Нельзя разговаривать о чем попало с чужими людьми — с тетями или дядями. Нельзя называть свою фамилию, нельзя говорить, как зовут маму. Нельзя говорить, кто мой папа и где он. Словом, нельзя делать все то, что де¬лает любой ребенок пяти лет, и его хвалят за это. Однажды я
сказала квартирной хозяйке: «Раньше мы были Драбкины, а теперь Хмельницкие». Видел бы ты, что стало с нашей мамой. Она хотела меня выпороть. Честное слово! (ЕЯ всегда завидовала моему отцу: «Ну, тебя-то мать любила!» В общем ее можно понять – в 19 лет родить ребенка, мужа нет, семья отказалась, из страны пришлось бежать…)
— Да!.. Узнаю нашу маму,— засмеялся брат.— Однажды я вернулся домой с экзамена. Это был приемный экзамен в ин¬ститут, и я его сдал отлично. Представляешь мое состояние... Я влетел в квартиру и рванул дверь в мамину комнату. У нее была Надежда Константиновна. Она сидела за столом, держа близко к глазам газету. Ты помнишь, как Надежда Константи¬новна читала... Двое очков — одни на лбу, другие на переноси¬це. Когда мама увидела меня в дверях, она сказала: «Почему гы врываешься в комнату, Вовка? В чем дело?» И я был потря¬сен этим вопросом. Утром, когда я уходил сдавать экзамен, мама очень волновалась п целовала меня, а теперь она даже за¬была спросить, сдал ли я экзамен...
— Я сдал экзамен,— сказал я коротко и, должно быть, мрачно.
— А-а... Очень хорошо,— сказала она, смягчаясь, и махну¬ла мне рукой, чтоб я ушел.
Я повернулся к двери, но Надежда Константиновна оклик¬нула меня.
— Володя,— сказала она, снимая очки.—Сколько же тебе пет?
Когда я ответил, она всплеснула руками:
— Нет... Это нагромождает на меня целую вечность. Уже восемнадцать?.. Какой же экзамен ты сдал?
Она расспросила меня о том, какой экзамен я сдал,— это был экзамен по химии,— о том, в какой институт я поступаю, почему у меня стремление к технике. Вспомнила, что когда-то, года два назад, я говорил ей, что хочу быть философом, сло¬вом, это была Надежда Константиновна. Только она одна мог¬ла так спокойно говорить, всех уравновешивая и находя самые необходимые и естественные слова. Мама тем временем вски¬пятила чайник, и мы потом все вместе пили чай и разговари¬вали. (Был и еще один случай. После войны отец с Митричем поехали к нему на псковщину. Собралась вся деревня. Несколько дней праздник – мужики с фронта вернулись. Потом они поехали в Москву. Увидев у одного из них в руках бутылку водки ФИ сказала: «Дома? Выпивать? Вон отсюда!»)
— О чем разговаривали? Не помнишь?
— Нет. Я был очень занят, сдавал экзамены. Мне и в го¬лову не приходило, что это исторический разговор, что его нуж¬но запомнить во что бы то ни стало. Правда, я помню, что у Надежды Константиновны был синий сарафан, надетый по¬верх такой же синей кофточки с белыми пуговицами.
— Это, конечно, очень важное и значительное воспомина¬ние,— сказала сестра, вздыхая.
Брат обиделся.
— Ну, не менее важное, чем то, как ты в Женеве мыла пол в кухне вместе с Надеждой Константиновной и как Владимир Ильич называл тебя Елизавет-Воробей.
— Что поделаешь... Человеческая память — вещь сугубо индивидуальная. Я помню очень мало, а после мамы ничего не осталось — ни писем, ни записок, ни бумаг. Она всегда что-ни¬будь рвала или жгла.
— Ну, это естественно. У нее были привычки завзятого конспиратора.
— Такая привычка тоже свидетельствует об определенном характере. Не правда ли?
Брат и сестра посмотрели друг на друга.
Теперь мать все чаще рисовалась им легкой сухонькой ста¬рушкой в белой кофточке, с короткими, стриженными в скобку пушистыми серебряными волосами. Такой она была в послед¬ние годы жизни. А когда-то это была красивая, изящная дама в шляпах с бантами, цветами и перьями. О ней писал в своих мемуарах Николай Евгеньевич Буренин:
«Среди наших товарищей, активных работников «боевой технической группы» в 1905 году была молодая женщина — мать с трехлетней девочкой. Мало кто знал ее настоящее имя. У нее была партийная кличка Наташа, а девочку звали Лизкой.
Наташа, очень молодая, очень хорошенькая, всегда веселая и приветливая, привлекала к себе общее внимание и располо¬жение. Была она беззаветно смелым товарищем. Все знали, что, если возникало какое-нибудь серьезное, связанное с большой опасностью и риском поручение, Наташа готова его выпол¬нить.
Появлялась она всегда везде и всюду со своей Лизкой. Ма¬ленькая стриженая головка, какие-то смешные вихры на ней, черные большие глаза и, главное, такая же, как у матери, улыбка — только еще более светлая и ясная — делали эту де¬вочку всеобщей любимицей».
Да. Это было так. Наташа в те годы жила на скудные средства, одевалась очень скромно. Но часто, когда ей надо было куда-нибудь ехать по партийному заданию, ее наряжали в богатое платье, ей покупали модные шляпы.
Все эти наряды и прически, подобные буддийскому храму, она носила тоже по конспиративным соображениям. В дейст¬вительности она вовсе не была такой модницей.
В то далекое время Феодосия Ильинична Драбкина была более всего похожа на овой литературный портрет, написанный Горьким.
Скромная пропагандистка Наташа в романе «Мать», иззяб¬шая и усталая, но веселая и живая, памятна каждому.
Прообразом ее и была Феодосия Ильинична Драбкина, по партийному прозвищу — Наташа.
Это ее и ее молодых товарищей по боевой группе называл А. М. Горький «мастерами революционного дела» и восхищал¬ся ими еще во времена первой русской революции — «гене¬ральной репетиции Октября».

Феодосия Ильинична Драбкина — член партии с 1902 года, включилась в революционное движение совсем девочкой — гим¬назисткой. У нее были тугие косы, красивые темные брови, пухлые губы, необыкновенный цвет лица. Ей не было и сем¬надцати, когда мысли о служении народу, желание облегчить его судьбу (а так же любовь к приехавшему в ссылку студенту Гусеву (Драбкину) определили весь ее жизненный путь.
Решающее влияние оказала на нее книга Степняка-Крав-чинского «Подпольная Россия», посвященная героям и муче¬никам «Народной воли».
Духовное, моральное наследство народовольцев сыграло огромную роль в воспитании молодого поколения революционе¬ров. Феодосия Ильинична Драбкина пронесла через всю жизнь воспоминание о той минуте, когда ее подружка Аня — такая же, как и она сама, гимназистка 8-го класса Ростовской гимна¬зии — вручила ей книгу «Подпольная Россия».
— Никому не давай. Прочти и верни. Это запрещенная книга.
Феодосия Ильинична прочла книгу залпом, за одну ночь.
Героическая борьба «Народной воли» с самодержавием, ог¬ромные усилия умных, честных людей пробудить деревню, со¬ставлявшие предмет книги «Подпольная Россия», произвели на нее такое впечатление, будто вдруг в маленькой темной ком¬нате зажгли ослепительный свет.
Образы народовольцев Софьи Перовской, Геси Гельфман, Веры Фигнер с тех пор всегда были с ней, даже когда она уже имела основания считать себя «марксисткой», отрицавшей «ин¬дивидуальный террор», «крестьянскую общину» и «хождение в народ».
Учащиеся Ростова-на-Дону создали тогда довольно сильную социал-демократическую организацию, которая охватила своим
106 влиянием много южнорусских городов: Новороссийск, Но¬вочеркасск, Таганрог, Мариуполь. Программа ее действий была напечатана в ленинской «Искре» и получила высокую оценку. «Надо признаться,— писала «Искра»,— что иным ре¬волюционерам не мешало бы кое-чему поучиться у этой моло¬дежи».
В самом деле ученическая организация, помогавшая Дон¬скому комитету партии в пропаганде и агитации, создававшая рабочие кружки, добывавшая квартиры для собраний, прятав¬шая нелегальную литературу и собиравшая деньги на нужды революции, была одним из опорных пунктов русской социал-демократии на юге.
К этой организации примкнула Феодосия Ильинична, и еще здесь за ней утвердилась подпольная кличка Наташа.
Практически революционная биография Наташи началась со встречи с Сергеем Ивановичем Гусевым (Драбкиным) — студентом Петербургского технологического института и чле¬ном образованного В. И. Лениным «Союза борьбы за освобож¬дение рабочего класса». Он был выслан в 1899 году из Петер¬бурга в Оренбург, а затем в Ростов под гласный надзор поли¬ции.
Живой, энергичный, смелый молодой человек, Гусев стал шефом ученической организации. Он знакомил учениц стар¬ших классов с марксизмом, объяснял стратегию и тактику клас¬совой борьбы. Незаметно он завоевал сердце Наташи. Они убе¬дились, что, несмотря на известную разницу в возрасте, у них много общего. И хотя оба были поглощены борьбой с полицией, вечными провалами, заботой о смене паспортов, шифров и раз¬грузкой транспортов — то с литературой, то с оружием,— они были остроумными, веселыми людьми.
У Гусева был превосходный голос, и даже знаменитый опер¬ный певец Николай Фигнер — брат известной узницы Шлис¬сельбурга Веры Фигнер — предлагал ему поступить в труппу Мариинского театра, обещая большое будущее.
Но, увлеченный революционной работой, Гусев отказался, да еще намекнул:
— Каждому свое! Одному Шлиссельбург, другому импера¬торский театр.
Зато перед молодежью Гусев пел любимые свои романсы Даргомыжского.
Перед воеводой молча он стоит, Голову повесил, сумрачно молчит...
Или не менее популярное и любимое:
Нас венчали не в церкви, Не в венцах со свечами.
Чарующий голос Гусева проникал в душу.
Вскоре молодые люди поженились и, так как в Ростове на¬чались аресты, выхлопотали заграничные паспорта и уехали за границу.

Их дочь Лизка родилась в Бельгии.
Пребывание в эмиграции было своего рода университетом для Наташи. Ничто уже не связывало ее с людьми, среди кото¬рых она выросла, ни с родственниками, мечтавшими разбога¬теть, ни с теми подругами по гимназии, мечты которых огра¬ничивались удачным замужеством.
В их глазах она также читала отчуждение.
Ей можно было и не ехать обратно с маленьким ребенком, побыть некоторое время за границей, хотя там и трудно было добывать средства к существованию.
Но в середине 1902 года они вернулись в Россию.
Это очень просто сказать «они вернулись в Россию».
Но если вдуматься, то они вернулись в Россию — страну, где царил неограниченный произвол тайной полиции, где их товарищи сложили головы в тюрьмах и на каторге, где систе¬ма провокаций приобрела самый широкий размах и где можно было погибнуть в любую минуту. К этому следует прибавить, что они вернулись в Россию втроем, с маленькой девочкой на руках.
Какой отвагой, какой убежденностью и самоотверженно¬стью нужно было обладать, чтобы вернуться в это время в Рос¬сию во имя борьбы за торжество социалистической революции!
Все их имущество помещалось в одном чемодане. Гусев жил в это время без квартиры, без паспорта, ночуя каждый день в новом месте у разных сочувствующих людей, носил бобрико¬вое дешевое пальто на «рыбьем» меху. Однако не хотел никакой другой жизни.
Это был тот период, когда Ленин собирал силы вокруг га¬зеты «Искра» — идейного и организационного центра"создания партии. Переписка, транспортировка — все это шло мучительно трудно и медленно. Но задачи были настолько грандиозны, на¬столько они поглощали все силы, что некогда было задуматься о себе, о своей личной жизни, о своих удобствах.
Агенты «Искры» тайно перебирались через границу, до¬ставляя номера газеты в рабочие кварталы и даже в тюремные корпуса.
Знаменитая ростовская стачка 1902 года, расстрел одного из митингов и демонстрация в марте 1903 года под лозунгом «Долой самодержавие!» — все это было для Наташи боевым крещением.
Во время демонстрации был убит пристав, начались обыски и аресты. В случае ареста Гусеву грозила смертная казнь, и оп вынужден был бежать за границу, в Женеву.
Там он узнал, что ростовчане избрали его делегатом от Донского комитета на II съезд партии. Съезд этот, который как вехой отметил рождение большевистской партии, начался в Брюсселе и закончился в Лондоне.
После съезда Гусев отправился из Лондона в Россию с до¬кладами о съезде и о положении дел в партии.
Почти одновременно Наташа выехала из России в Женеву.
У Наташи был женевский адрес мужа для писем. По не¬опытности она полагала, что это и есть адрес его квартиры.
Но когда она, не без приключений, прибыла в Женеву и от¬правилась по адресу, то оказалось, что Гусев не только не жи¬вет там, но хозяева даже не знают, что это за человек.
И вот тогда кто-то из русской колонии дал ей адрес Ленина и Крупской.
Они должны были знать, где Гусев.
Извозчик повез Наташу на окраину Женевы — Сешерон. Пока извозчик вез ее по берегу Женевского озера, она, не за¬мечая фантастических женевских красок, думала только о соб¬ственном легкомыслии, о том, что она оказалась на чужбине, не зная языка, не имея ни гроша в кармане и с маленьким ре¬бенком на руках.
Извозчик высадил ее перед небольшим двухэтажным доми¬ком.
Наташа робко переступила порог, держа на руках Лизку. Внизу, где была кухня, она не встретила никого и поднялась наверх, в комнату, где стояли две узкие кровати, покрытые коричневыми клетчатыми пледами, и маленький письменный стол, за которым сидел Ленин. Она надолго запомнила его улыбающиеся глаза.
Много лет спустя, обстановка квартиры Ленина в Кремле, всегда напоминала ей эти скромные, опрятные комнатки в Же¬неве. Даже дом в Горках. Обеденный стол, покрытый серой клеенкой, и здесь был похож на стол в Женеве. Все было удобно
109
и просто, ни одного лишнего, привлекающего внимание, ненуж¬ного предмета. Только то, что нужно, что необходимо.
Когда Надежда Константиновна сказала Наташе, что Гусев уехал в Россию, Наташа заплакала, сказалось напряжение всех этих дней, Лизка тоже стала вытирать слезы грязными малень¬кими ручонками.
Это показалось всем, в том числе и Владимиру Ильичу, очень смешным. Он посадил Лизку к себе на колени и стал утешать ее. Вот тогда он и назвал ее Елизавет-Воробей, проз¬вище это удержалось за ней на много лет.
Наташа и Лизка прожили несколько дней в этом домике, Лизка спала на кровати Надежды Константиновны.
Недели через две, когда они уже сняли небольшую комна¬ту на площади Плэн-Палэ, возле моста через Арву, Гусев вер¬нулся в Женеву.
Для Наташи это было, пожалуй, наиболее счастливое время за многие годы, но Гусев нервничал и рвался в Россию. Борь¬ба между меньшевиками и большевиками приобрела такой ост¬рый характер, что нужно было ехать и рассказать товарищам на родине о причинах раскола.
И Гусев в начале декабря 1904 года снова уехал в Питер, где был вскоре избран секретарем Петербургского комитета РСДРП большевиков. *
Наташа осталась в Женеве. О событиях 9 января 1905 года она узнала из газет.
Денег совершенно не было. Сложилось тяжелое положение, при котором нельзя было оставаться в Женеве, так как не было средств к существованию, но нельзя было и уехать — не было средств на дорогу. К счастью, попалась русская семья, которой нужен был сопровождающий. Наташе предложили поехать с ними. Они оплачивали проезд. Она с радостью согласилась и поехала в Ростов, где прожила недолго и, скопив -уроками деньги на дорогу, отправилась в Петербург.
В. И. Ленин вынужден был оставаться в Женеве, и, когда прощались, Наташе стало до слез обидно за Владимира Ильича.
* * *
11 февраля 1905 года Ленин писал из Женевы Богданову и Гусеву:
«Единственная наша сила — открытая прямота и сплочен¬ность, энергия натиска. А люди, кажется, размякли по случаю «революции»!! ...Нужны молодые силы. Я бы советовал прямо
НО
расстреливать на месте тех, кто позволяет себе говорить, что людей нет. В России людей тьма, надо только шире и смелее, смелее и шире, еще раз шире и еще раз смелее вербовать мо¬лодежь, не боясь ее. Время военное. Молодежь решит исход всей борьбы, и студенческая и еще больше рабочая молодежь. Бросьте все старые привычки неподвижности, чинопочитания и пр... Надо с отчаянной быстротой объединять и пускать в ход всех революционно-инициативных людей. Не бойтесь их непод¬готовленности, не дрожите по поводу их неопытности и нераз¬витости».
Уже 28 февраля 1905 года Петербургский комитет больше¬виков вынес решение: «Избрать особое лицо, заведующее во¬оружением, и ассигновать 600 рублей на приобретение револь¬веров».
«Особым лицом» этим был избран Николай Евгеньевич Буренин. До этого времени, сохраняя постоянную дружбу с агентом «Искры» Еленой Дмитриевной Стасовой, Буренин зани¬мался техникой транспортирования «Искры» и другой больше¬вистской литературы. Но с тех пор как он был избран «заве¬дующим вооружением», ему предстояло направлять по налажен¬ным путям не только литературу, но и оружие. После 9 января, когда неизбежность схватки с самодержавием была решена са¬мой историей, когда на фабриках и заводах каждый вооружал¬ся, как мог, Ленин требовал всяческой поддержки массовому боевому движению.
И тогда по решению Петербургского комитета была созда¬на боевая техническая группа. Во главе группы был поставлен член ЦК партии Леонид Борисович Красин (Никитич). Вошли в ее состав многие молодые люди — Сулимов (Петр), Сулимова (Магда), Познер (Татьяна Николаевна), Буренин (Герман Федорович), Грожан (Дмитрий Сергеевич), Николай Сагредо (Андрей Андреевич), Лидия Христофоровна Гоби (Ирина), Саша Сергеев (Охтенский).
В эту группу вошла и Феодосия Ильинична Драбкина (На¬таша).
Задача, поставленная перед ними, была очень сложной — всеми способами добывать оружие. Одним из источников был Сестрорецкий завод, где работал большевик Николай Алек¬сандрович Емельянов, но этого оружия не хватало. Решили по¬купать за границей. Однако покупка и особенно доставка ору¬жия в Россию были опасны и требовали больших денег, кото¬рых у партии не было. И тогда Ленин настоял на том, чтобы
111
главное внимание обратить на изготовление бомб, необходи¬мых для массовой борьбы. Бомбу мог изготовить любой рабо¬чий. И боевая группа вплотную занялась этим.
Работа в подполье требовала конспиративности и дисцип¬лины. Эти качества были вдвойне необходимы «боевикам». Здесь малейшая неосторожность могла стоить жизни, так как дело, которое выполнялось, каралось смертной казнью.
Наташа долгое время занималась доставкой из Финляндии револьверов и запалов из гремучей ртути. Она переезжала границу, надев на себя нечто вроде широкого лифа с гнездами, в которые прятались запалы и револьверы. Надевался он под платье, в руках ничего не позволялось носить. Так как запалы могли взорваться от малейшего удара, то при перевозке надо было сидеть прямо, будто аршин проглотил.
При поездках в Финляндию Наташа часто брала с собой для конспирации свою Лизку.
Во время Декабрьского восстания в Москве Наташе приш¬лось по поручению Центрального Комитета партии отвозить в Москву чугунные оболочки для бомб и снаряжение к ним. Оболочки она уложила в изящный чемоданчик, а снаряжение для бомб несла на себе, под платьем. Чтобы не навлекать по¬дозрений, она, как обычно, купила нарядное платье, именуемое «партийным платьем». ЦК дал ей на это денег. v
Когда Наташа приехала в Москву, Николаевский вокзал был занят войсками. Солдаты стояли шпалерами, образуя сво¬его рода коридор, через который ей пришлось проходить. Она прошла спокойно, твердым шагом, с беззаботным выражением лица.
В городе вся жизнь замерла. Фабрики и заводы, комму¬нальные и торговые предприятия, учреждения, даже учебные заведения были охвачены всеобщей забастовкой. Почти непре¬рывно шла стрельба.
Свой груз Наташа отвезла по указанному адресу, затем не без труда добралась до квартиры Горького на углу Мо-ховой и Воздвиженки.
В эти дни квартира Горького была местом встреч партий¬ных работников. Сюда приходили люди из разных районов Москвы. Здесь можно было узнать самые свежие новости о том, что делается в городе, а это было очень важно, так как газеты не выходили и связь между районами из-за забастовки была нарушена.
Алексей Максимович очень любил птиц и заводил их всю¬ду, где жил. В Москве он также завел разные породы синиц, устроив для них огромную клетку во все окно в небольшой комнатке. Эту комнатку его домашние прозвали «птицевой», в этой комнате и беседовал Горький с Наташей.
* * *
Декабрьское вооруженное восстание в Москве было выс¬шим взлетом революционной волны. После него революция пошла на убыль. Наступили тяжелые годы реакции. Царский министр Столыпин покрыл всю Россию виселицами. Многих революционеров сгноили в тюрьмах и на каторге. Многие, из¬верившись в победе рабочего класса, отказались от борьбы, отошли от партии. По решению партии работа боевой группы была свернута, оружие спрятано до лучших времен.
Новый подъем рабочего движения начался уже в 1910 году, но принял особенно широкий размах в апреле — мае 1912 года.
Феодосия Ильинична жила эти годы тихо, зарабатывала средства к существованию работой корректора, занималась про¬пагандой, собирала заметки для «Правды».
Первый номер «Правды» вышел 5 мая 1912 года.
Правительство штрафовало «Правду», конфисковывало ее номера, арестовывало редакторов, но ликвидировать ее совсем было не в силах. Рабочие по копейкам собирали деньги на уп¬лату штрафов, а вместо закрытой «Правды» выходили «За правду», «Путь правды», «Трудовая правда».
Постепенно на базе «Правды» возник целый ряд изданий: «Просвещение», «Вопросы страхованпя», партийное изда¬тельство «Прибой». В работе всех этих предприятий, особенно в «Прибое», Наташа принимала самое деятельное участие.
Тогда же возникла потребность в издании специального ор¬гана, посвященного вопросам женского движения. Феодосия Ильинична взялась и за эту работу.
Выпуск первого номера журнала «Работница» был приуро¬чен к 8 марта — Международному женскому дню.
Однако накануне выхода первого номера вся редколлегия была арестована. Попала в тюрьму и Феодосия Ильинична Драбкина. Было арестовано почти все руководство петербург¬ского женского движения. Женщины-большевички оказались новоселами в специально выстроенной женской политической тюрьме.
Феодосию Ильиничну, так же как и других женщин, про¬держали в тюрьме три месяца и в мае 1914 года выслали из Петербурга на 3 года под надзор полиции в Вильно с запреще¬нием проживать в 58 университетских и промышленных горо¬дах.
А два месяца спустя началась первая мировая война.
Следующий Международный женский день праздновался уже в 1917 году.
23 февраля (8 марта) 1917 года измученные войной и раз¬рухой петербургские работницы вышли на улицы с требования¬ми «Долой войну!», «Долой самодержавие!», «Хлеба, мира, сво¬боды!». Их поддержали рабочие. На улицах появились барри¬кады. Солдаты отказались стрелять в своих жен и матерей, братьев и сестер и присоединились к восставшему народу.
В первые месяцы после Февральской революции Феодосия Ильинична Драбкина выполняла различную агитационную и пропагандистскую работу, секретарствовала на партийных кон¬ференциях и на VI съезде партии.
Наконец настали грозные октябрьские дни. Феодосия Ильи¬нична в Смольном. День и ночь сидит она в Военно-револю¬ционном комитете, являясь одним из его секретарей, пишет мандаты, приказы об отпуске оружия, распоряжения по воин¬ским частям.
Несколько дней она вместе с другими товарищами не вы¬ходила из Смольного. Каждый час был тогда одинаково на¬пряженным, никто не думал о сне и об отдыхе. Но и тогда, когда окончились эти первые напряженные дни, настали дру¬гие, заполненные до предела суровой, непрерывной работой по строительству первого в мире государства рабочих и крестьян.
В начале 20-х годов было создано партийное издательство «Коммунист». В тягчайших условиях разрухи, недостатка бу¬маги и всего, что необходимо для работы издательства, Феодо¬сия Ильинична налаживала выпуск партийной литературы.
После этого партия направила ее на работу в первую шко¬лу партийных и советских работников, выросшую затем в Ком¬мунистический университет имени Я. М. Свердлова, «Сверд-ловку». Приобретенный опыт Феодосия Ильинична использо¬вала затем при строительстве Коммунистического универси¬тета трудящихся Востока (КУТВ), а также Закавказского коммунистического университета.
Потом она перешла на работу в Международную организа¬цию помощи революционерам (МОПР), работала в Партизда-те, в издательстве иностранных рабочих. Вплоть до последних своих дней, испытывая мучительные страдания от неизлечи¬мой болезни, она продолжала работать, писала статьи, высту¬пала с докладами и воспоминаниями.
 

Tags: семья
Subscribe

  • День Рождения

    Сегодня день рождения однополчанина моего отца Дмитрия Петровича Ваулина Он освоил Скайп и интернет и вы можете его поздравить…

  • В.П. Милютин. Часть 2. Арест

    Часть 1 Рассказ дочери, Миютиной Марьяны Владимировны Владимир Павлович родился в 1884 году. Его мать, Юля Николаевна Языкова, происходила…

  • В.П. Милютин. Часть 1. Реабилитация

    Мой дед Милютин Владимир Павлович был расстрелян 30 октября 1937 года через два дня после вынесения приговора. В 1956 году его жена еще…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments