drabkin (bonbonvivant) wrote,
drabkin
bonbonvivant

Category:

Есть вот такая книжка

Где бы ее издать?

На “Кутузове” было запрещено “молодым” спать в неурочное время. Даже, если матрос работал или нес вахту ночью. На ночной сон отводилось семь часов. Предполагалось, что восьмой час матрос добирает во время обеденного перерыва, длившегося два часа. Но в обеденное время я бачковал, кормил подвахтенных, мыл посуду и поспать не мог. В лучшем случае, я стоял дневальным через сутки. Это означало, что в один день я сплю 7 часов, а в следующий - 3 часа. То есть, в среднем, я спал 5 часов в сутки. Через два месяца такого непривычного для вчерашнего школьника режима, тебя начинает покачивать, перед глазами все плывет, и ты перестаешь соображать, что делаешь. А вокруг - выспавшиеся рожи офицеров, мичманов и “годков”, которые тебе все время чего-то выговаривают.
Если тебя начинают ставить дневальным каждый день или гоняют по ночам на отработку нарядов вне очереди, то ты спишь уже по 3 часа в сутки и становишься дебильной сомнамбулой за две недели.
И я видел, как мои товарищи сходили с ума. Прежде нормальные, они начинали странно вести себя и нести всякую чушь.
Наверное, и я в какой-то степени “съехал с катушек”, потому что однажды сделал заявление перед “годками” о равноправии. Дело было в кубрике. Шло какое-то собрание команды. Когда “годки” осознали, что я им предлагаю: пусть периодически, но кормить меня, молодого, мыть за мной посуду, нести дневальство, делать приборку и стать посмешищем крейсера и всего флота - они побагровели, потом кровь у них отхлынула, лица и взгляд приобрели спокойную решимость хладнокровных убийц, они встали с рундуков и пошли толпой на меня. Полтора десятка двадцатипятилетних стокилограммовых бугаев против шестнадцатилетнего пятидесятикилограммового заморыша.



И без объемного чтения было понятно, что спустись сейчас с небес сонмище Архангелов Гавриилов в адмиральских эполетах, то и они бы не остановили убийство.
Но я был спокоен. Так или иначе - всё равно загибаться. И пытался определить, кого буду стараться прихватить с собой на тот свет в первую очередь. Первым стал бы старшина команды Дарнапук.
Но с неба спустилось нечто такое, от чего у всех у нас отвисли челюсти. Это с верхней койки спрыгнул кошкой и встал перед моими врагами, всем своим видом показывая, что готов драться с ними насмерть, молдаванин Салкуцан.
Салкуцан - это было то же, как если бы форвард “Спартака”, вынужденный жить в общежитии со спартаковскими фанатами. Он был гребцом призовой шлюпки крейсера.
Каждое воскресенье устраивались шлюпочные гонки. И все мы с борта крейсера орали и улюлюкали, гребя криком вместе с Салкуцаном, стараясь телепортировать в его жилы свою кровь, силу и волю к победе. Это возбуждение вспыхивало снова, как только Салкуцан появлялся на публике. Сразу хотелось поговорить с ним о перипетиях прошедших гонок и о перспективах.
Наша шлюпка всегда занимала второе-третье место. Но мы жили надеждой. Ведь матросы корабля, чья шлюпка победила, не просто ходили гоголем. На них опускалось какое-то благословение. Всё им удавалось. Даже девчонки на танцах, понятия не имевшие о гонках, безошибочно выбирали победителей.
Но Салкуцан никогда и ни с кем не разговаривал. После гонок, измочаленный, он лез в койку, где лежал с закрытыми глазами в одном и том же положении - на спине. Слезет, молча поест и обратно в койку. Никогда ни во что не вмешивался, чтобы не происходило.
И я бы на его месте вел себя так же. Если бы он сказал хоть слово, то погиб бы - его бы заговорили, замучили советами. И я в первых рядах. Я считал, что наша шлюпка брала слишком высокий темп на старте, отрывалась, шла большую часть гонки впереди и, конечно, такого темпа не хватало на всю дистанцию. Это же было очевидно!
Некоторые, явно для того, чтобы обратить на себя внимание, иногда хвастались, что слышали от Салкуцана пару слов. Но это, как очевидное враньё, даже не принималось остальными к обсуждению.
Конечно, ни драться с Салкуцаном, ни чем-то выступить против него, ни для одного матроса было немыслимо. Мы, пришибленные происшедшим чудом, разошлись. Салкуцан полез обратно к себе в койку. И всё пошло по-старому.
Но я понял, что должен спасаться. А спасение было только в добирании сна. И я начал спать всегда и везде. Даже на стрельбище, которое в Севастополе расположено за кладбищем Горпищенко, я улегся с автоматом на огневом рубеже и уснул, оставив правое ухо для прослушивания команд. Но только команд! Услышав команду “Пли!”, я, не просыпаясь и не слыша своих выстрелов, нажал спусковой крючок и, оказывается, обстрелял оцепление на сопке, которое бросилось врассыпную. Когда меня разбудили, после тяжелого и длительного труда ногами, то я возмутился, почему не разбудили, как положено, подав команду: “Встать! Оружие к осмотру!”, на которую я настроил свое ухо.
У меня в заведовании были патроны первых выстрелов. Это тот боезапас для нашей башни, который можно отстрелять в первые секунды войны. И когда я таскал эти выстрелы, а делал я это почти ежедневно, то и тогда спал, не задумываясь, какой красивый фейверк получился бы, если бы я уронил “удачно” хотя бы один сорокаоднокилограммовый патрон в погребе.
Но вот, в одно утро я проснулся с ощущением необыкновенной свободы. Никто на меня не орал: принеси то, сделай это. И я вспомнил. Вчера прибыли “молодые”.
И как отрезало - больше на меня никто не обращал никакого внимания. Любители пообучать и поруководить вовсю уже суетились вокруг прибывших “молодых”. Первая стадия этого руководства заключалась в изымании половины новой формы одежды «молодых» и выдаче взамен ошметок. Чтобы потом можно было указывать на неопрятный внешний вид «молодых» и раздавать им наряды вне очереди. Попробуй быть опрятным, если у тебя одна роба. Но, конечно, лучше терпеть такое руководство и обучение. «Годков» много и они давно “спелись”, «молодых» мало и они не знакомы друг с другом, потому что приходят из разных «учебок». На новом месте службы, в новом мире, «молодые» беспомощны, как младенцы. Да и делается это повсеместно. «Дембеля» везде уходят на гражданку в новой, с иголочки, форме, содранной с «молодых». А «молодых» утешают тем, что когда они будут уходить домой, то будут иметь право (?!) поступить так же. Исторически, видите ли, сложилась цепочка грабежей.
И это при том, что воровство на флоте традиционно отсутствовало. На «Кутузове» рундуки были без замков. Подходи и бери, казалось бы. Но никогда ничего не пропадало.
И здесь я впервые встретил собрата, обладавшего методикой объемного чтения.
Мне дали отработать дневальным “молодого”. Конечно же, я учил его тому, чему научился сам: как выжить в этом дурдоме. Я стал в одном конце кубрика и сказал “молодому”, который был лет на пять старше меня, ходить вдоль прохода беспрерывно туда и обратно. И заснул, выключив у себя все, кроме прослушивания его шагов. Как только он останавливался или сбивался с ритма, я просыпался и заставлял его ходить снова.
Дело было в дежурном по низам. Ночью, крейсер превращался в сонное царство, среди которого были островки бодрствования. Дневальные, вахтенные. Все они мечтали о приятностях: поспать, почитать, а то и поесть жареной картошки. Чтобы пресекать эти приятности и рассказывать о них на утреннем построении и назначался дежурный по низам из мичманов.
И каждую ночь начиналась борьба. Маршрут передвижения мичмана отслеживался и сообщался нами друг другу. Мичман же придумывал всякие хитрости, чтобы накрыть нас с поличным.
И мне казалось, что я нашел верный способ, как его обойти. “Молодой” увидит мичмана, остановится или собьется с ритма, и я проснусь. И покажу “молодому”, что можно вполне прилично выспаться стоя.
Не знал я, что есть и куда более способные, чем я.
Хитрый мичман без звука просочился в кубрик и остолбенел. Один дневальный спит стоя, а второй - на ходу. Он побродил между нами. Потом, поняв, что никто ему о таком на слово не поверит, начал тихонько будить одного за другим старичков. Включил полный свет, но мы с собратом не проснулись. Тогда мичман сам стал показывать фокусы, танцуя между нами. Наконец, кто-то не выдержал и рассмеялся. За ним грохнул смехом весь кубрик. Когда же мы с собратом очнулись и, с ошарашенным видом, моргая и щурясь, начали разглядывать и мичмана и смеющихся, и давно включенный свет, то наши товарищи зашлись насмерть. На их смех сбежалось полкрейсера.
Так я узнал, что я не один объемник в этом мире. Радость моя, правда, несколько омрачалась приложением к неожиданной находке собрата по объемному чтению - очередными 5-ю нарядами вне очереди. В душе у меня было сложное чувство и к смеявшимся моим старшим товарищам, заставившим меня и моего собрата научиться спать стоя и на ходу.
Я прошел “курс молодого бойца”, перестал быть “молодым”, но и не мог влиться в команду, как “годок”. Не мог мордовать с ними “молодых”. А больше, практически, делать было нечего. На корабле отсутствовали какие-либо кружки. Спорт на флоте и в армии давно уже был сосредоточен в спортивных ротах и батальонах. Был хор, но у меня началась возрастная ломка голоса.
Здесь, на безделье, мне стала ясна и еще одна существенная причина издевательств «годков» над новобранцами: пустота их жизни, отсутствие мировоззрения, бездеятельность, безделье. Издевательствами они хоть как-то заполняли эту свою жизненную мировоззренческую пустоту.
Мое бездельничанье не способствовало укреплению моих взаимоотношений с “годками”, трудившимся в поте лица над “воспитанием” молодого поколения. Да и ненависть к офицерам в матроской среде на корабле была сильной. И поэтому тоже я, как кандидат в офицеры, не мог рассчитывать на дружеское и теплое отношение ко мне матросов.
Но, как бы все это не было важным, для меня, такого открытого, дружелюбного, трудолюбивого и правдивого, все это было преодолимо. Непреодолимым было то, что я был экскурсантом, туристом, на меня не стоило надеяться, что я останусь матросом и, плечом к плечу с остальными, буду оборонять Родину на крейсере. Поэтому, в основном, я, как и другие кандидаты в офицеры, стал инородным телом в команде. И если раньше я был нужен, как “молодой”, и со всеми этими “разночтениями” как-то мирились в моей команде, то с приходом “новых молодых”, нужда во мне, для выполнения всяких грязных работ и для удовлетворения самолюбия и прочего самоутверждения “годков” за мой счет, исчезла, и этот последний барьер, терпимого отношения ко мне, рухнул. Постепенно возник новый виток конфликтности с “годками”, который, на этот раз, перешел в слишком обильные кровопускания из моего и их носов.
Мудрый Ничепорук уловил изменение ситуации, возможно, с подачи корабельного врача, сшивавшего мне губу, и послал меня служить крючковым на разъездной катер.
Это была вольница! Работы было мало. Катер был приписан от крейсера для обслуживания офицеров штаба флота. Получалось, что катер был как бы в двойном подчинении: командира крейсера и начальника штаба флота. На деле, это означало отсутствие начальника.
Тем более что наш командир крейсера капитан 1 ранга Федоров был ограничен в своих полномочиях старшим помощником командира капитаном 2 ранга Саблуком и, обычно, не выходил из своей каюты. Если же Федоров хотел взглянуть на крейсер, которым он, вроде бы, командовал, и выходил за пределы каюты или кают-компании, то Саблук посылал пару вестовых. Те быстро отыскивали командира, вежливо, но крепко, хватали его и водворяли обратно в его каюту.
Так что мы тоже могли на катере делать все, что хотели.
Здесь, на катере, я научился переносить качку.
Покачавшись в первый день на мелкой волне, на ночь я ушел с катера спать на крейсер, стоящий на якоре, как неподвижная скала. Утром проснулся по подъему, спрыгнул с койки на палубу кубрика и едва смог удержаться на ногах. Вокруг меня всё ходило ходуном. Через минуту-две всё успокоилось.
Ходуном ходил я сам, а не крейсер. Это спросонья включился тот механизм, который выработался у меня вчера на качающемся катере. Если вы видите моряка, идущего вразвалку, то это значит, что он привык к качке и не совсем уверенно чувствует себя на твердой земле.
Привыкание к качке происходит автоматически. Укачивание преодолимо, нужно только быть настойчивым. Более того, надо знать, что привычка безболезненно переносить качку обязательно появится у вас автоматически.
Вся наша жизнь состоит на 99,9% (весьма примерно, конечно) из автоматического выполнения привычных действий. С одной стороны, наша самоавтоматизированность придает нашей жизни понятную эффективность, а с другой - немало мешает нам развиваться. Мы с порога отвергаем то, что не соответствует нашим стереотипам. Наша стереотипность является хлебом для пиарщиков, которые используют наши автоматические реакции на их раздражители.
Поэтому толковый инструктор, обучающий вождению автомобиля, например, не столько обучает молодого водителя переключать скорости, сколько отвлекает обучаемого от мыслей о переключении скоростей, чтобы отработать у него автоматический навык в этом.
Поэтому очень помогает привыканию к качке наличие на корабле для моряка ответственности и интереса, не просто вызывающих потребность в преодолении качки, а оттесняющих проблему укачивания на задний план.
Очень плохо влияют на морские качества моряка курение и алкоголь, затормаживающие автоматическую работу мозга по привыканию к качке. Есть индивидуумы, пьющие и курящие и, вроде бы, нормально переносящие качку. Но, если присмотреться, то окажется обязательно, что все они чего-то не того. Задурманенные.
Кроме меня, в команде катера были: моторист, старшина катера и еще один крючковой. Все срочной службы. На малых кораблях всегда живут дружнее и сплоченней, чем на больших. На нашем катере было полное братство.
Я, со своим объемным чтением, за несколько дней освоил специальность не только крючкового, но и специальности моториста и старшины. И научился управлять катером в одиночку, что немало забавляло моих товарищей. Руками кручу штурвал, а ногой управляю двигателем.
Потом они сообразили в этом свою выгоду. Второй крючковой уехал к маме в Донецк, моторист пристроился в Инкермане к девице по имени Рая, а старшина переехал на постоянное, практически, местожительство в женское общежитие на улице Гоголя. Я же рулил без проблем и вопросов.
Но моторист почти ежедневно навещал меня, знал, где меня найти и чем я занимаюсь. Я не отклонялся от указаний моториста. Может, поэтому у меня всё всегда было в полном порядке.
Перед своим отбытием в женское общежитие, старшина катера ходил просить мое командование поощрить меня за успехи в боевой и политической подготовке. Официально я числился артиллеристом, а на катере был только приписан. Я предупреждал старшину, что лучше этого не делать, но он, потрясенный моим старанием, все же пошел. Вскоре вернулся и долго, с любопытством, как будто видел что-то диковинное, разглядывал меня. До сих пор жалею, что не спросил его: чего ему про меня рассказали в моей команде?
Но наш крейсер вдруг послали в море. Я бы мог успеть выхватить и моториста и старшину и доставить их на корабль до отхода. И прибыл с катером за мотористом. Но как быть с парнем в Донецке? Ему тогда пришлось бы идти под трибунал за дезертирство.
И я, естественно, получив приказание моториста, который был старшим матросом и главным моим начальником, дезертировал сам вместе с катером. Дезертировал не совсем удачно - засветился. Крейсер готовился к отходу, а я прибежал в кубрик, чтобы взять из рундука смену одежды. Это усекли “годки”, всё еще имевшие на меня виды, пытались задержать. Я бросил форму, вырвался, по выстрелу в катер и был таков.
Крейсер ушел, а начальник штаба флота, которого оповестили о самовольном уходе катера, каждый день стал давать распоряжения брандвахтенным катерам, чтобы катер арестовали, а команду доставили к нему лично.
Кто может поверить, что в Севастопольской бухте каждый день, месяцами, за мной гонялась брандвахта и не могла поймать?
А ведь так и было. В бухте стояли недостроенные крейсера, на грунте лежал притопленный линкор “Сталинград”. Я скрывался за ними, или входил и прятался внутри “Сталинграда”. Если брандвахтенные катера очень прижимали, уходил под мост в Черную речку. Иногда прятался в запретных зонах, где, бывало, меня обстреливали из пулеметов. И пули свистели у виска.
Несколько раз, когда совсем уж деваться было некуда, вставал под выстрел к какому-нибудь крейсеру. И меня никогда не выдавали оттуда брандвахте, которую не любили все офицеры и мичмана флота.
Приказом по флоту было запрещено передвижение катеров по бухте в первой половине дня, чтобы личный состав занимался боевой подготовкой, а не личными делами. Исполнение этого приказа блюла брандвахта. Но из тысяч офицеров и мичманов у десятка-двух всегда находилось что-то экстраординарное. А выручить мог только я. За рубль, конечно. Продовольственный аттестат остался на крейсере, а есть хотелось.
Каждый день, с утра до полудня, я барражировал между кораблями, стоявшими на рейде, вглядываясь, не машут ли мне с них призывно.
А может, мне всё это сходило с рук потому, что все на флоте, в том числе и начальник штаба флота, благоволили мотористу и всему, связанному с ним. Моторист был лучшим тенором на флоте.
Еще он был известен перевозками коров.
Как-то он договорился с соседкой Раисы, что перевезет ей корову из Инкермана на Северную сторону за пять рублей. Утром корову начали загружать в наш катер, стоявший у причала в Инкермане. Корову, которая оказалась неожиданно большой, с трудом затащили в катер. Задние ноги коровы были в одном отсеке, передние - в другом, живот - на поперечной банке, а большущая голова, со здоровенными рогами, выдавалась за нос катера. Моторист на носу катера держал корову за рога. Как только дали ход, корова начала реветь, а соседка причитать. Корова ревела и мотала головой, вместе с вцепившимся в ее рога мотористом. Только ноги его мелькали над водой.
А рядом отходил пароходик, так называемый трамвайчик, набитый едущими на работу людьми. И все побежали на наш борт, посмотреть на развлечение. Хохочут. Трамвайчик закренило к нам. Толпа, испугавшись, побежала на противоположный борт. Трамвайчик резко пошел в обратную сторону и с треском лег на пирс. Туда же посыпались люди. Никто не убился, но “скорую” вызывали.
Но и я ни в чем, кроме как в теноре, не уступал своему наставнику.
Однажды я, почти голый, красил борт своего катера у Минной пристани. Швартовые отпустил побольше. Одна нога на причале, а вторая на планшире, удерживает катер. В одной руке кандейка с краской, во второй – кисть. Согнувшись так, что голова ниже причала и планшира, крашу борт.
Вдруг набежала волна и качнула катер. Я, пытаясь удержаться, выронил кандейку и кисть. Но не удержался и плюхнулся в воду.
В воде вел себя спокойно и расчетливо. Поймал, медленно тонущие кандейку и кисть. Потом стал смотреть вверх, куда всплывать, чтобы не стукнуться головой о днище катера. Всплыл нормально, между катером и причалом.
Но пока ловил кандейку и кисть, пока всплывал, краска из кандейки расплылась ровным слоем по поверхности воды. И этот ровный слой так же ровно лег на меня, когда я всплыл. Даже веки были покрыты качественной флотской голубой краской. Весь Черноморский флот сбежался посмотреть на меня, такого голубого, и похохотать до упаду.
Подкармливался, где только мог. Особенно мне нравился компот на эсминцах. Эсминцы были отшвартованы к причалу кормой. Иду по причалу и вспоминаю, где и как кормят. Потом поднимаюсь к кому-нибудь на борт. Там, у кормового флага, часовой и рядом, на посту, вахтенный офицер. Лейтенант, максимум - старший лейтенант. Вахтенный - сразу в крик: “Это что за образина?!”
Вид у меня был тот еще. Дезертировал же я в одной, застиранной и перештопанной робе, в разбитых рабочих ботинках (“гадах”), без бескозырки. Жил на катере, в обнимку с дизелем, без каких-либо жизненных условий, не говоря уже об удобствах. Замызганный, не стрижен. Хорошо, хоть бриться еще не надо было.
Объясняю, что со штабного катера, хотелось бы пообедать. В ответ, ругань и рекомендации, чтобы я катился с корабля, не задевая ничего по дороге и не оставляя своей грязи. “Ну, извиняюсь, - говорю, - что зашел. Не знал, что здесь такие жмоты”. Поворачиваюсь и медленно иду к трапу. И чувствую, как за спиной мучается лейтенант: “А вдруг действительно со штабного катера? Нехорошо будет подставить корабль. Да и матросика жаль, хоть и вид у него... “. И, когда я уже чуть не ступаю на трап, слышу: “Эй, ты! Погоди!” Лейтенант вызывает вестового, приказывает накормить меня и: “Чтоб больше! Никогда! Духа твоего...”
Конечно, всегда можно было поесть, без особых хлопот, на любом из крейсеров. Но на крейсерах еда была неважной, по сравнению с эсминцами, где матросы и офицеры питались с одного камбуза. Всегда можно было вкусно и сытно поесть в минно-торпедных мастерских, где питались артельно. Но здесь я уже стеснялся объедать радушных хозяев.
Работы все-таки хватало: поиски кормежки, содержание катера, война с брандвахтой. Развлечение было одно: сойти на берег и попасться на глаза патрулю. Патруль бросался за мной, а я в катер и ходу.
Так я прожил все лето. Потом узнал, что кандидатов отправляют в училище. Отогнал катер к мотористу и пошел сдаваться. Моторист кричал мне вслед.
- Опомнись! Ты же свой! Неужели ты хочешь стать одной из этих гадин?
Хорошо ему было быть матросским идеологом. Он по ночам обнимал Раису. А я лил слезы на дизель 3Д-6.
Немножко опасался, что посадят, как дезертира. Но обошлось. Ничепорук спросил только, не совершал ли я какой особой уголовщины, кроме общеизвестной. Я поклялся, что не совершал, и меня отправили в училище.
Subscribe

  • Ржачно

  • Гнида

    Первый номер в моем личном расстрельном списке – начальник штаба 2 сд майор Дикий Василий Петрович (11.04.1906 - не ранее 1943). Эта тварь…

  • Ценные перебежчики

    Ценные пленные и перебежчики Отдел Iс I армейского корпуса 28.6.42 В абвергруппу-I (гауптманн Хертцберг) были переданы следующие пленные и…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 16 comments

  • Ржачно

  • Гнида

    Первый номер в моем личном расстрельном списке – начальник штаба 2 сд майор Дикий Василий Петрович (11.04.1906 - не ранее 1943). Эта тварь…

  • Ценные перебежчики

    Ценные пленные и перебежчики Отдел Iс I армейского корпуса 28.6.42 В абвергруппу-I (гауптманн Хертцберг) были переданы следующие пленные и…